Гиль Шохат: «Публику можно вернуть»

Недоверие и скептицизм уже давно стали нашей путеводной палочкой-выручалочкой в том, что касается музыкальных пристрастий.

А уж в  симфонической музыке и вовсе всё понятно – там всё уже написано Чайковским,  Бетховеном, ну еще есть Прокофьев и Шостакович из последних. Поверить же в то,  что совсем рядом с нами живёт израильтянин, написавший за полтора десятка лет  более сотни разноплановых произведений, (из которых я очень люблю 2-й  фортепианный концерт (особенно финал) и 3-ю симфонию) – довольно трудно, но в  существование композитора Гиля Шохата верить приходится, и с ним даже можно поговорить.  

— Вам, Гиль, удалось вместить совершенно поразительное количество произведений в  ваши, в общем-то немногочисленные годы. Их простое перечисление затянется на  несколько страниц. И мой первый вопрос относится к началу вашей композиторской  деятельности, о создании первых симфоний: как молодой человек приходит, если  хотите, подбирается к такому тотальному произведению как симфония – которая,  как и роман, являет собой проекцию целой жизни?  

— Музыку я начал слушать в 3 года. Любительски играть на рояле в 5, профессионально в  6. С одиннадцати лет я зарабатываю музыкой – как пианист, композитор, дирижёр… А  вот как я очутился в мире классической музыки? Этому нет разумного объяснения.  Арабы говорят — «на все воля Аллаха». В еврейской каббале есть переселение душ. Мой случай  поражает меня самого – ведь я не из музыкальной семьи. Не сравнить с русскими  репатриантами – они впитывали классическую музыку дома, и если не у себя, то у  бабушки, тёти, в каждой семье кто-то играл. Живой пример…

— И даже трансляции по телевидению…

— Даже так. Я даже видел забавную русскую рекламу зубной пасты под «Петрушку»  Стравинского. У нас не было ничего подобного. Я родился в обычной раматганской  семье, мой папа, выходец из Ирака, слушал Ум Культум. Полька-мама иногда включала  классическую музыку, но так, от случая к случаю. И вдруг я, четырехлетний шкет,  напеваю симфонии, причём целиком. Хорошо помню – это была «Героическая»  Бетховена, «Патетическая»; Чайковского, «Юношеская» Бизе – как будто я учил их  наизусть. Так что это влечение – непонятно откуда явившееся – было непреложным  фактом моей жизни. Как и необходимость искать самовыражения в композиции и  оркестровке. И свой первый заказ я, певец детского хора, получил в 11 лет. По просьбе  его руководительницы я написал «Облака» – произведение, исполненное более 500  раз, хотя оно написано 11-летним мальчиком.  В ней есть мендельсоновские мотивы. Да. А когда мне было 14 или 15, Дан Варди – знаете, кто это?

— Разумеется.  

— Он преподавал мне фортепиано. И заказ первое произведение для оркестра. Я написал  «Соловья и розу» по Оскару Уайльду. Причем даже не зная, как пишут для струнных.  Пошёл к профессору Андрэ Айду, он научил меня основам оркестровки. Придя на  первую репетицию, я послушал и мне понравилось. И понеслось – фортепианный  концерт, скрипичный концерт, маленькая кантата, большая кантата «Песнь песней», и  наконец 1-я симфония, названная «Израильской». Мне было 20; симфония  знаменовала начало двенадцатилетнего периода, когда я писал по 12, а то и 15 часов в  день. Даже в дни собственных концертов. Даже в Судный День, прости Господи. К 33-м годам темп несколько замедлился, и я стал писать меньше. Но за это время было  создано более ста произведений, из них 50 для оркестра. Включая 9 симфоний, 15 концертов для инструментов с оркестром и еще многое. Пожалуй, это полный ответ на  ваш вопрос.

— Я следил тогда за вашим творчеством, помню грандиозную восьмую симфонию и  чудесную третью, в ней много «стравинского духа». Она по-прежнему нравится  мне больше других. Второй фортепианный концерт… И недавно я вдруг осознал,  что давно не слышал новых произведений, потому что в какой-то момент вы  перестали писать. Но прежде, чем перейти к разговору о вашей сегодняшней  деятельности, всё же хотел спросить (когда еще встретишь настоящего  композитора?): начиная писать симфонию, строите ли вы некий сюжет (по  аналогии с романом), или появляется музыкальная идея и симфония развивается  сама по себе?  

 — Симфонии не похожи друг на друга, как и процесс их создания. Среди них есть, по  вашему определению, «сюжетные» – это прежде всего относится к 1-й «Израильской»,  2-й «Альфа и Омега»; и 3-й «Пламя». У других нет внемузыкального подтекста –  например 7-я и 9-я, так сказать, «чистые» симфонии. У них нет названия или сюжета,  только свободное развитие музыки. Иногда, правда, в произведении присутствует  текст, и он играет важную, но не определяющую роль. Вспоминаю историю создания 1-й симфонии – я хотел написать её в форме 9-й симфонии Бетховена – три или четыре оркестровых части и в конце – солисты и хор. Обратился к Хаиму Гури, но он написал не  одну поэму (как Шиллер), а 14 стихотворений. И я решил изменить строении  симфонии, превратив её в подобие оратории в 18-ти частях. Вместе с тем, проследив  развитие моего творчества (что очень отрадно для меня), ты увидишь, как разительно они между собой отличаются. Есть огромные полотна, мощная оркестровка, хор и  крупные тексты. Наряду с ними есть любимая вами 3-я, для камерного оркестра,  получасовая и одночастная. А 9-я длится полтора часа. Совершенно разные стили. 5-я,  «Германская», очень полноводная, романтическая, Рихард-Штраусовская…

— Штраусовская? А я думал, что там скорее влияние 2-й Мендельсона…

— Каждый слышит, как он дышит… Человек Гиль Шохат не должен комментировать  композитора Гиля Шохата. Публика должна решать, что она слышит.

— Вот о публике я как раз и хотел вас спросить. Сказанное вами абсолютно верно в  отношении постоянных посетителей концертных залов. И эта публика, как бы  сказать помягче, не становится моложе. В оны лета, когда мне выпала честь быть агентом струнного квартета «Авив», мы формулировали это так: «успехи  камерной музыки напрямую зависят от успехов геронтологии». Вопрос мой касается  другого аспекта вашей деятельности, который, возможно, менее важен, чем  творчество (по-моему, нет ничего важнее творчества). Вы знамениты как  популяризатор музыки. Вы говорите, что не должны ничего разъяснять  слушателям, но на мой взгляд, у молодого поколения отсутствует изначальное  знакомство с классической музыкой. И вы, как самый известный из израильских  композиторов нашего поколения… Кроме вас я бы упомянул Ури Бренера…  

— Есть Ури Бренер, а еще есть Уди Бернер – мой бывший ученик.

— Этого факта я не знал. Ури Бренер – «придворный» композитор Беэр-Шевского оркестра, автор множества произведений для струнных инструментов, многие  из которых уходят корнями в культуру разных народов. Сюжетная музыка, о  которой мы говорили. И всё-таки возвращаюсь к прежнему вопросу: возможно, вы  и есть та значимая фигура, в силах которой вернуть классическую музыку,  бывшую общепринятым каноном еще лет 50-60 назад, новому поколению? Ведь  ваших предшественников – будь то Барток, Стравинский или Шостакович – с  нами нет. Так что больше поди и некому. И вас они еще способны понять…

— Являюсь ли я такой фигурой? На этот вопрос вы должны ответить – вы, и другие  слушатели. Я же отвечу так: когда я писал свои огромные симфонии, оратории и оперы  – все они исполнялись, но моей публикой были тысячи людей. Те самые тысячи, которые посещают в Израиле концерты классической музыки. Публика, которая  приходит на выступления блестящего квартета «Авив»… Она есть, но это несколько тысяч.  И разница между тем и нынешним периодами в том, что сегодня я прихожу к сотням тысяч людей. Таков мой выбор. В среднем, в год продаётся полмиллиона билетов на  концерты, в которых с моим участием. И около 30-ти тысяч абонементов на концертные  серии – на периферии и в центре страны. Ничего подобного не было несколько лет  назад, когда я писал по 12 часов в сутки. И вы правы, что творчество важнее всего. Но  здесь необходимо задаться вопросом, который я задал себе в 33, «свой возраст  взглядом смеривши косым»: какова моя роль в мире? Я должен писать – то есть использовать свой божий дар. Так я думал до тех пор. Но потом моё мнение резко  изменилось: отнюдь не это является моей единственной задачей в жизни! Задача  художника – вглядываться в окружающий его мир. Он не может самоизолироваться. Он  должен быть частью своего времени и своего общества. С этим многие не согласятся.  Бытует мнение: есть у тебя талант – езжай хоть в Зимбабве на 20 лет и напиши одну  прекрасную симфонию. И я и в правду так думал. Но не теперь. На Художнике лежит  ответственность. И в моей деятельности начался новый этап – вы называете его «по-пу-ля-ри-за-ци-ей». Я не против подобного определения и не хочу изыскивать других. Хочу я того, или нет, я превратился в глазах сотен тысяч людей – в Израиле, в Америке,  Китае, Франции – в символ сближения лёгкой музыки и классической. Те самые сотни  тысяч, в жизни не слышавшие о Стравинском, не знавшие, как это пишется это имя,  слушают «Весну» целиком, будучи в полном восторге. Спрашивается, кто я? Художник или популист?

— Как по мне, так знаменосец небольшого и смелого отряда!

(смеется) А вот за это спасибо. Рад, что вы это говорите, потому что о себе такого  сказать не выходит. Ведь мои критики довольно категоричны: «он удешевляет  классическую музыку, бросая её народу». И это явление представляется как негативное.  Есть и сторонники этого подхода. Одно невозможно отрицать – благодаря 350-ти концертам в год (каждый год!), я привношу классическую музыку в жизнь сотен тысяч  израильтян. До полумиллиона – а не те тысячи, которые приходят на концерты  прекрасного филармонического оркестра в Тель Авиве. И, возможно, он и не знают,  сколько симфоний написал Брукнер, и как называется 8-я Малера. Но они слушают.  Живой пример – сегодня, через пару часов мы едем в Кирьят Моцкин. Кто из артистов  знает, где этот Моцкин?! Но будет полный зал, тысяча человек, я привожу оркестр. А  завтра, в Парке Герцлии, 8 тысяч зрителей придут слушать исключительно Гершвина!  Возможно, это ничего не значит для моих оппонентов, но для меня это сегодня главное  – как художнику чувствовать причастность к происходящему в мире. Потому что  молодые люди, а сегодня это относится и к пятидесятилетним, разбираются в суши,  могут слетать на Сейшелы и купить костюм «Гуччи» за тысячу евро – но они в жизни не  слышали о Скрябине. О Малере и Шенберге. И в этом беда настоящей музыки.

— Я вам больше скажу – люди забывают, что непререкаемые классики писали очень  современную для своего времени музыку. Для немца Бетховена посвятить  симфонию французу и ставленнику ненавидимой революции (в глазах немцев)  Наполеону – упомянутую вами «Героическую» – было колоссальным шагом! И даже  Моцарт – его решение написать оперу «Женитьба Фигаро», которая для нас полна  милых коллизий…

— Да, там мощный социальный подтекст.

— Конечно. 

— Но я хотел бы к этому добавить. Разумеется, все великие композиторы вовсе не были  отшельниками духа. Но какова разница между их и нашим временем? А она в том, что  при жизни Моцарта, вся Вена знала, что он великий композитор. Это могли сказать и о  Сальери, и о других – но важно то, что в музыке авторитет Моцарта был непоколебим.  Да и других вариантов-то особенно на было. А вот сегодня всё иначе. Бионсе (которую  я, кстати, очень ценю) объявляет концерт в Париже на Стад де Франс. Сто тысяч мест, в  среднем 250 евро за билет – за 15 минут все билеты проданы. Четверть часа, 100 тысяч  билетов. Это сухие данные. И все эти полчища, готовые платить 200 и 500 евро за  концерт – и слыхом не слыхивали о Стравинском. А этом-то и главная разница между  временем Моцарта и нашим. Хип-хоп, поп, рэп – все эти новые направления лёгкой  музыки – они отобрали, украли у нас публику. У меня есть тому объяснения, и даже есть  кого обвинить, но это при удобном случае. Есть кого обвинить. Но я не могу исправить  этот мир. Но я могу обратиться к публике и вернуть ее. Я провел опыт – и он удался. Залы переполнены! И это главное. Просто я иначе заговорил с людьми. Я поменял  слова, не квартет Бетховена…

— И люди в зале знают, что это квартет Бетховена?  

— Несомненно. Да, я кое-что переиначиваю. Я могу играть части квартета не подряд. Вы  можете полагать, что это замечательно, но на меня очень сердятся. Но выхода ведь нет!  Сегодня очень трудно заставить людей слушать 40 минут квартет «Разумовский» Бетховена! Только любителей классической музыки. То есть я и вы будем слушать, но  большинство нет. Если закрыть меня в комнате с карандашом и бумагой, я по памяти  восстановлю все три «Разумовских» квартета! Но я – меньшинство.

По-моему,  говорящий: «главное делать то, во что я верю, мне не важно, что происходит вокруг,  потому что я занимаюсь искусством» — грешит гордыней. Наш подход должен быть куда как скромнее: мы находимся здесь и сейчас, таков мир, такова публика – давайте  работать для неё. Не изменяя своим принципам. Я им не изменяю. На каждом из сотен  моих концертов звучит классическая музыка – симфоническая, камерная,  фортепианная. Я не аккомпанирую – наоборот, музыканты «лёгкого» жанра  подстраиваются под меня. И даже в песнях и аранжировках имеют место элементы  классики. И это пользуется успехом! Завтра в Герцлии – совершенно классический  концерт, никаких певичек, сопрано Маша Кабельская, оркестровка, Миша Зерцекель и я  — за роялем, и как дирижёр. Два часа Гершвина – и восемь тысяч человек! Это означает,  что публику можно вернуть.  А сколько обращения приходят ко мне после концертов! Сотни людей. Недавно, после  лекции о 1-ой симфонии Брамса, кто-то сказал мне: не понимаю, как я не слушал этого  60 лет!. И так всякий раз – люди говорят: «Вы открыли нам глаза», или «вы нас  разбудили». Для меня это – часть моего артистического амплуа. Но, разумеется, всё это в ущерб творчеству.

— А я вспоминаю, что лет 10 назад я слышал нечто подобное от Эстерит Бальцан,  но недооценил смысл сказанного. Кстати, относительно исполнения не подряд – Иври Гитлис, великий скрипач, которого наше поколение еще успело послушать  вживую, иногда играл так называемую «сонату Бранка» – две части сонаты  Брамса и две Франка. Так ему нравилось это подавать.

— Окей. Но я предпочитаю играть вещи полностью. Не стану смешивать Брамса и Франка,  но в сонате Брамса могу разделить части и не играть подряд. Разумеется, это не  идеально. В идеальном мире этому не было бы места. Нужно приобщать публику. Например, я понял, что французская музыка, которую я очень люблю – Равель,  Дебюсси, Форе, Франк – не очень нравится израильской публике. Она любит  классическую камерную музыку, или русскую романтическую. Понимаете, всё это  нужно учитывать.

— Потому что за французской музыкой труднее следить – она более обтекаемая,  волнистая, что ли?  

— Именно.

— Но Сен-Санса как раз любят.  

— Любят, но не знают! Не знают его египетского концерта, по-моему, самого красивого у  него; не знают органной симфонии. Знают «Карнавал животных», 2-ой фортепианный  концерт, а у него их пять! Забыты камерная музыка Форе, прекрасные композиторы – Шимановский, Скрябин… Его симфоническую музыку.  Да, «Поэма экстаза».

— Гиль, в таком духе можно продолжать часами, но мы уже  вышли за все временные рамки. Поэтому задам вам пошлейший вопрос: ваши  творческие планы? Хотя и об этом, похоже, можно говорить минут 20… 

— Да.  Итак, о чем можно поведать публике? Есть проект «Семь роялей». А что ещё?  Ну, во-первых, я пишу оперу. Наконец-то, спустя несколько лет.

— Кстати, насколько велика разница между созданием оперы и симфонии? Ведь в  опере у вас есть партнёры. 

 Разница есть, но в любом случае, никто не вмешивается в музыку. Кроме того, к этой  опере я написал либретто сам, по «Гекубе» Еврипида. Всё меняется после того, как  работа над оперой заканчивается и начинается постановка.  Второе – в эти дни я выпускаю двойной диск с новым произведением. Это  единственное, что я написал за полтора года – но в нём два часа. Называется «Dharma».  Некоторые её части уже размещены на Ютьюбе.  Вам будет интересно послушать его и заодно понять, что такое Dharma. Слово взято из санскрита. Я собрал тексты разных эпох – от 6-го века до н. э. на древнекитайском, а  еще на старом эфиопском, фрагменты из Библии и многое другое. Это абсолютно  новое, ничего общего с написанным раньше.  Кроме того, начинается несколько совместных проектов (не факт, что ваши слушатели  их оценят) – с Сарит Хадад и Шимоном Бускилой – звёздами восточной музыки. Кстати, с оркестром это звучит совершенно иначе. Вот, как-то так.

— В начале интервью, я задал бы вам шекспировский вопрос: «Что тебе Гекуба», — но  теперь я знаю ответ. Огромное спасибо за интервью!  

(смеется). Спасибо.

Беседовал Константин Блюз

תמונה 7 פסנתרים מוקטן

Поделиться ссылкой на эту статью: