Мадлен Джабраилова: «Жить в эпоху перемен интересно»

Проект «Золотая маска в Израиле» в рамках Jaffa Fest Мастерская Петра Фоменко представляет: легендарный спектакль-феникс «в Израиль «Египетские ночи» на сцене Театра Гешер.


— Мастерская Петра Фоменко привезла в Израиль «Египетские ночи» — спектакль, который долгое время шел, потом перестал идти, потом появился снова…

— Я очень люблю этот спектакль. Он со сложной судьбой. Да и сама по себе постановка необычная — Петр Наумович связал в один узел Пушкина и Брюсова, и получилось очень интересно, мне кажется. Он сам о себе говорил, кстати, что большой любитель осквернять классику. Мне сложно рассказывать о репетициях первого этапа, потому что я не с самого начала оказалась задействованной, но… там были сложности. Были сложности с тем, что актеры входили и выходили из него, какое-то время мы его не играли. Это нормальный процесс для любого театра, конечно, но по спектаклю всегда бьет. Недавно один актер ушел из нашего театра, потому что принял священнический сан, и в данный момент он священник.

— Радикальные перемены!

— Точно! Хотя близость очевидна: актерская профессия тоже связана с душой, как и профессия священника.

— Ну, и тем забавнее, что актеров долгое время считали адептами дьявола и хоронили за оградой кладбища.

— (смеется) Верно, но после Станиславского отношение к профессии поменялось, и к актерам стали по-другому относиться. По крайней мере, перестали видеть в них представителей лицедейского ремесла.

— Вы чувствуете себя особенной?

— Особенной? Нет, внутри — нет. Вы знаете, это странная вещь — я не ощущаю себя особенной, конечно, но когда люди со стороны слышат «актер по профессии», они начинают как-то по-другому к тебе относиться.

— Конечно! Слышим актер — ставим тире — пишем «небожители».

— Да, что-то такое, какой-то особенный блеск в глазах появляется. А для нас это профессия обыкновенная, со своими сложностями, проблемами, и устаешь ты от этой профессии даже. Нас Петр Наумович учил, что это бесконечная работа над собой: ты ни на секунду не останавливаешься, ты все время наблюдаешь, ты в постоянном поиске решенией, и даже переделываешь то, что уже есть. И вот это бесконечный процесс почти невозможно передать извне, он трудно так воспитывается в других. Это должно быть внутри тебя, от рождения  Если ты сам по себе не любопытен — актерский путь, возможно, не для тебя.

— А когда вы поняли, что вы любопытны? что хотите сделать это профессией?

— Вы знаете, я родилась и выросла в актерской семье, и поэтому изначально никакого вопроса не стояло даже. Вернее, так… я думаю, это таким естественным путем происходило, что… я поступила, потому что поступила, а если бы меня не взяли бы учиться — я бы не стала дальше пробовать. Я в этом смысле верю, что если профессионалы не видят в тебе интереса и перспектив, не стоит настаивать. Я знаю, что многие поступают по многу раз в театральные вузы — я бы не стала. Я бы посчитала что я бездарь.

— Тем не менее, закончили вы не актерский факультет!

— Это случайно так вышло. Я поступала, не зная, куда поступаю. Бооее того, папа от меня скрыл, что он был сокурсником Петра Наумовича. ПН был всегда категорически против всякого блата и  всяких связей, и мне пришлось несладко. Меня практически отчислили, мне пришлось еще ходить год в кандидатах, снова сдавать экзамены. Но на тот момент я особой разницы не представляла между актерским и режиссерским факультетом. Это потом стало ясно, что так интереснее.

— Интереснее?

— Да, когда ты учишься пополам и тому, и другому. У нас курс был поделен на 2 части: актеры и режиссеры, и актеры могли режиссировать, а режиссеры — играть. И все наши дипломные спектакли выходили в тесном сотрудничестве, актеры и режиссеры играли вместе, мы помогали режиссерам воплощать их замыслы.

-Но при этом вы никогда не пробовали себя в режиссуре?

— Я никогда не пробовала этого в качестве своей профессиональной сферы, но так вышло, что сейчас я преподаю во ВГИКе, на режиссерском факультете, причем факультете игрового кино. Я преподаю актерское мастерство кинорежиссерам, и фактически я ставлю сейчас 28 отрывков. То есть, 28 маленьких спектаклей режиссирую.

— Спектаклей? на кинофакультете?

— Да, их учат их специальности через театральный процес, и я сейчас ставлю как режиссер много-много маленьких историй. Не знаю, чем это для меня кончится, может, я откажусь от этого.

— У вас горят глаза, поэтому вряд ли откажетесь.

— Сейчас просто сессия в институте, поэтому у меня не только глаза горят, но и мозг кипит! ))

— Вы закончили режиссерский факультет, главное предназначение которого было, на мой взгляд, свести вас с Фоменко. Вы попадаете к нему в мастерскую и задерживаетесь.

— Ага! зашел ненадолго, остался навсегда. Но тогда никто не ожидал, что эта мастерская станет театром.

— Вы — одна из тех, кто его строил. Как это — осознавать, что создал легенду?

— Никак! мы работали и не знали, что такое происходит, и когда нам стали говорить «вы обязательно должны стать театром, у вас такие прекрасные спектакли» — мы понимали, что это само собой получается. Да, мы тратили много сил на репетиции. В те кризисные 90-е, когда ничего не было на полках магазинов, а на Арбате стреляли — мы этого не замечали просто. Мы бегали на репетиции, в институт, обсуждали что-то. Был безумно тяжелый период, а мы не думали о том, что будет.  Сейчас сложнее.

— Вы пережили тяжелейшие времена, когда театры закрывались, актеры уходили из профессии в бизнес, люди уезжали из страны. Вы пережили тотальное безденежье, но сейчас — сложнее?!

— Мне кажется, да. Тогда было другое ощущение: студенчество, чувство, что все впереди, надо просто сделать еще шаг. Сейчас все по-другому: ушел Учитель, сменился художественный руководитель, наши современники, те, кто стоял у истоков театра, стали уходить из жизни. Сейчас понимаешь, что более, чем создавать что-то новое, нужно сохранить то, что было создано. Мне кажется это наша задача. Нас называют основоположники, старики — на нас повисла какая-то странная миссия: удержать, сохранить, не потерять. Потому что приходящие новые люди — они уже не настолько вкладывают  своей жизни в театр, они по-другому к этому относятся.  Легче. И, наверное, это правильно — но мы не можем иначе.

— Театр — это же живое существо, и он не может не развиваться…

— Я понимаю вас. Безусловно, да. И надо двигаться вперед, безусловно, и создавать новое, современное, но и сохранить то, что было создано — это очень нужно.

— Простите за личный вопрос — театр оправился от потери Петра Наумовича?

— Поначалу было очень тяжело морально. И этот кризис догонял всех по-разному по времени. У кого-то это ощущение пустоты наступило сразу, кого-то потом настигло. Но Петр Наумович был очень витальным человеком. Он в нас пытался воспитывать чувство, что жизнь — она все равно побеждает. Я убеждена, что театр — это авторское произведение, и конечно, тот театр, который был при нем, уже не существует и не будет существовать. Конечно, будут жить его постановки, но каждый новый приходящий в театр человек будет менять что-то. Это неизбежно.

— Как реагировал зритель? Он не перестал ходить к вам, не произносил сакраментальное «театр уже не тот»?

— Нет-нет ! Зритель ходит, и много, и зависит это даже не от театра и его руководителя, а от общего положения в стране. Чем сложнее страна живет, тем больше люди ходят в театр. Вот такая странная закономерность. Видимо, людям требуется искусство в сложные времена. В России сейчас бум театрального искусства, жизнь театральная бурлит.

— С чем это связано?

— С кризисами. Мировыми, глобальными, внутри страны.. В театр ходит сейчас огромное количество людей. Понятно, что есть категория, мы ее называем «зритель первого ряда», которому безразлично то, чот происходит на сцене. Он приходит в театр…

— чтобы сделать check-in.

— Да. Прихвастнуть. И этого жаль, потому что театр живет за счет глаз студентов, и галерки этой прекрасной, которая сидит там наверху за 200 рублей. Это те, для которых мы работаем, они прриходят ради нас.

— Вот давайте поговорим о публике. Как получилось, что свобода слова и выбора породила такое количество халтуры, откровенной пошлятины? Свобода, которая должна была принести расцвет — все испортила?

— А кто сказал, что свобода не убивает искусство? Мне кажется, что свобода губительна для искусства. Никогда театр не расцветал при вседозволенности. Свобода создает хаос. Эклектика, путанность, неразборчивать и даже в самом деле пошлятина — и все это подается как авторское видение, эксперимент.

— Что с этим произойдет потом? Оно отсеится, уйдет само по себе?

— Трудно сказать. Вы знаете, я давно заметила, что любой радикалист в искусстве потом становится махровым консерватором. И мне кажется, этот момент придет для всех нынешних радикалистов. Их потянет к классике А классика — классика же в любом случае вечна, она не замшелая и не скучная. Классика — это когда произносишь слово, написанное давным давно — а оно отзывается внутри эмоциями, и вызывает смех, и актуально, несмотря на свой возраст. Так обязательно случится, надо подождать и понаблюдать. Но и сейчас все, что происходит — интересно и захватывающе. Жить в эпоху перемен вообще интересно, хотя и непросто.

 Редакция благодарит за помощь
в организации интервью пиар-агентство EGOeast
Поделиться ссылкой на эту статью: