Полина Осетинская: «Я не графоман»

Полина Осетинская давно расплатилась по выданному ей в юности кредиту всеобщего поклонения и снова завоевала публику лучших мировых залов своим оригинальным и мудрым прочтением трёхсот лет фортепианной композиции.

 

     

— Полина, естественно, первый вопрос связан с начинающимися гастролями в Израиле. Что вы будете играть? Как вы будете формировать программу?

— Она для меня не очень обычна, потому что она слишком традиционна. Я  занимаюсь гораздо более авангардными программами, играю много современной музыки, но для моих первых сольных гастролей в Израиле меня попросили не "отпугнуть" публику. Поэтому я составила очень классическую программу, которая состоит из трех китов: главный, с моей точки зрения, композитор всех времен и народов Иоганн Себастьян Бах, потом Бетховен и Иоганнес Брамс, который внес очень много симфонизма в музыку и создал свой собственный фортепианный язык. Вот такая последовательность чередований кажется принципиально важной.

— Почему?

— Я назвала программу «Разум и чувства». В первом отделении, где звучит Бах, мы говорим о боге, о высшем разуме — о высших инстанциях, словом, о том выборе, который человек делает. А во втором отделении мы говорим о человеческих чувствах, об эмоциях — о том, что нами руководит вне разума.

— Вы считаете, что Бах находится вне своей музыки, а Брамс — внутри?

— Бах абсолютно над. У него было двадцать детей, он любил выпить и вообще был веселым страстным человеком, его музыка относится к той прекрасной поре, когда люди не считали каждый своих чих достойным поэмы. В романтической традиции чувства, переживания человека, его богатый внутренний мир стали объектами исследования. В эту фазу вошел Бетховен и на излете XIX века — Брамс, как поздний романтик. Но вернемся к замыканию круга: 119-й опус, из последних произведений Брамса, в котором он снова приходит от важности человеческих переживаний и эмоций к неличному субъекту к высшему разуму.


— То есть, 119-й опус — это некий монолог главного героя в конце пьесы, его размышления?

Совершенно верно. Он написан другим языком, но он апеллирует к тем же материям, что и Бах.

— Вы уже играли эти произведения. Считаете ли вы, что есть какие-то эталонные исполнения этих произведений? Когда вы подходите к исполнению, вы придерживаетесь принципа tabula rasa и создаёте с чистого листа — так, как будто до вас никто не играл его раньше, или берете за основу чье-то исполнение?

— Нет-нет. Я принципиально не слушаю ничьих исполнений, чтобы на мое восприятие музыки не влияла ничья игра. Иначе получается что-то очень усредненное. Сложно дается индивидуальное прочтение, если ты слишком глубоко погрузился в чужие интерпретации. Поэтому в том, что касается Баха — честно, у меня нет любимых исполнителей. «Чакону» все играют виртуозно, страшно быстро и страшно бессмысленно. А ведь это «Чакона» Баха–Бузони, это дорога на Голгофу, это постоянное преодоление препятствий, это не может быть каким-то экзерсисом. 2 «Итальянский концерт» – да, это блестящая светская вещь, но потом, через «Сицилиану», мы приходим к пику первого отделения, и это дорога на крест, via dolarosa. А дальше вступают уже человеческие страсти.

«Аппассионату» я играю уже много лет, я играла в детстве, так же, как и итальянский концерт, и я потратила много сил, чтобы перестать играть так, как в детстве. А Брамс для меня — свежий композитор, недавно выученная музыка, еще не прошедший все стадии исполнительского отношения, и надо мной уже не довлеет никакое ощущение игры.

 

— Тогда к вопросу о детстве: вы были знаменитым child prodigy, вундеркиндом – как вам кажется, когда зритель приходит послушать вундеркинда, а сегодня их много благодаря ютьюб – он приходит послушать музыку, или всё-таки посмотреть на эдакую диковину? Когда- то, помню, на концерт победителей конкурса им. Рубинштейна в Хайфе… Вас же, слава богу, миновала чаша конкурсов?

— Да, миновала!

— Так вот, и в концертный зал на 700 человек пришло больше тысячи, и триста ушли домой, в то время, как прекрасному пианисту дай бог собрать две трети…

— Я понимаю ваш вопрос. Знаете, люди падки на сенсацию, как со знаком плюс, так и со знаком минус. Я ведь прекрасно помню взгляды людей в детстве, которые приходили на меня посмотреть, и которые уже априори, вне зависимости от того, издам я какие-то звуки или нет, были настроены иначе, чем если бы они пришли смотреть на сорокалетнюю женщину. Так что эта пагубна и неистребимая страсть людей к сенсациям, к чему-то горяченькому, свеженькому, годненькому, и к тому же еще замешанному на каких-то перцепциях – вот, ребенок, такой маленький, и такая лапусечка… И такой большой черный рояль, и много дядей-музыкантов… Да. Это из той же серии, что на больных детей собирать легче, потому что человек так устроен – он гораздо острее реагирует на всё, что связано с детьми. И вместе с тем есть примеры, когда на концерты пожилого, довольно грустного, совершенно не светского неулыбающегося человека, Григория Соколова, тоже сносят концертные залы, мест нет никогда, билеты раскупаются в первый же день. Значит, и другое есть в человеческой душе. Впрочем, также заполняются залы на концерты каких-то очередных лауреатов, которые изготавливаются все в одной пробирке, и которых уже их одной печки пышечным жаром выкидывает… Этих лауреатов, по-моему, уже пруд пруди — в таком количестве расплодились. И тоже не всегда со знаком плюс. Недавно вот наткнулась на отзыв своего друга – в Берлинскую Филармонию приехало играть дарование – не то аргентинское, не то португальское – огромные рекламы, прекрасный зал, в него очень трудно попасть – и мальчик играл из рук вон плохо, так играли в 3-м классе музыкальной школы. Механизмы отбора сегодня крайне субъективны и не поддаются никакому логическому объяснению.

— А скажите, Полина, ведь ваша игра того времени, ну, скажем, не в 10 лет, а чуть позже, она ведь сохранилась. Это ведь редкая прерогатива, которая у нас есть – мы же не знаем, как играл Моцарт в 6 лет, да и другие вундеркинды прошлого… Хотя, мне кажется, Менухин в 15 играл лучше, чем когда бы то ни было. Так вот, если абстрагироваться от возраста, как бы вы оценили тогдашнюю вашу игру – ее ведь все помнят, и она есть, в отличие от легендарных вундеркиндов?

— (Смеется) Ну кому же придет в голову сегодня слушать мои старые записи?

— Ну, мне вот пришло, например.

— Да, ну вы рисковый человек, не знаю, я вот никогда не переслушиваю свои записи. Мне кажется, это такой ужас нечеловеческий, я их слушать не могу… А, не можете, нет? Не, ну там есть какие-то… Оно же интересно, разве нет? Там есть кое-какие пристойные вещи, ну, концерт Моцарта еще туда-сюда. Но остальное… Оставим это, как говорится, потомкам.

— Напотомкам?

—  (Смеется) Напотомкам.

— А вот другой вопрос, который всегда хочется задать выдающимся музыкантам, некоторые из которых больше виртуозы, другие играют больше душой, но почти никто из них, в отличие от знаменитых исполнителей прошлого, не пишет. Регер, Пабст, тот же Бузони – оставили наследие и как композиторы, у скрипачей это вообще повсеместно. И вот, где-то в тридцатых годах 20-го века как отрубило. Огромное количество великолепных пианистов, блестяще исполняют написанное веками, но перестают сочинять.

— Никогда в жизни мне не пришло бы в голову заниматься графоманией.

— Почему же графоманией?

— Потому что у меня нет такой потребности. Я могу сейчас сесть за рояль и два часа играть от балды всё, что мне придет в голову. И поскольку в этом нет ни малейшего смысла, когда написано такое количество великой музыки…

— Написано, и к сожалению, 90% забыто, не исполняется.

— Ну, многое заслужено забыто, потому что это какой-то перебор нот… Поэтому у меня не было желания заниматься графоманией. «Можешь не писать? Могу! Тогда не пиши!»

— Но у Катаева над столом было огромными буквами: «Чтобы написать – надо писать» А Максим Венгеров, играя недавно концерт Брамса, исполнил свою каденцию, и как мне кажется, даже более интересную, чем общеизвестные классики…

— Нет. Вы напрасно меня провоцируете. Написано такое прекрасное количество прекрасной музыки, и постоянно пишется. Композитор – это ведь не просто ударило в голову, сел и написал. Это масса тонкостей, ремесла, мастерства, знания. Я же этого всего не постигала. Зачем же я полезу. Чтобы что-то делать хорошо, этому нужно посвящать жизнь. У меня есть желание играть. Ко мне десятками приходят запросы от композиторов, которые пишут современную музыку. Какие-то из этих вещей мне нравятся, я их играю, записываю. Становлюсь как бы пропагандистом того или иного композитора, когда от души люблю его. Но должны же быть границы человеческого эго! Особенно зная, как много есть прекрасных композиторов, которые пишут изумительную музыку, с каким удивительным разнообразием и мастерством.

— И вам удается протащить на сцену что-то новое?

— Удаётся. Но тоже, когда я сталкиваюсь с крупными, действительно крупными залами, их очень трудно убедить поставить современную музыку. И это нужно сообща преодолевать. Но у меня есть своя публика, поэтому что бы я ни играла, она всегда заполняет залы. Я эту публику воспитывала годами.

Константин Блюз

Поделиться ссылкой на эту статью: