Политика — это история, которую еще можно исправить.

С нами зам. Главреда   телеканала «Дождь» Максим Гликин.

Разговор состоялся 9 июня 2017, в день знаменитого интервью Собчак с Навальным на «Дожде», когда он ещё был кандидатом, а она ещё нет.

Максим, вы из тех редких на сегодняшний день журналистов, которые занимаются этим всю жизнь. Сегодня люди приходят в журналистику на «побыть» и уходят куда-то еще; каждый может основать свой видеоблог и считает себя журналистом, но вы не такой. Расскажите о себе.

Вы знаете, мне давно пришло в голову, что изначально все думающие и пишущие люди были журналистами. Потом это специализировалось, но если углубиться в века, то, скажем, герои «Пиквикского клуба» – они все «корреспонденты» – они путешествуют и передают свои корреспонденции. Это классика жанра. При этом ни один из них не является профессиональным журналистом.

Ну, корреспондент – это просто человек, отвечающий на письмо.

Это имманентное качество любого «человека думающего» — быть журналистом или корреспондентом. И всякий думающий человек, к тому же способный связно излагать свои мысли – это журналист и есть, в своем изначальном смысле. Это потом уже возникла специализация, за это стали получать деньги. Я к тому, что вот сейчас появились многие люди, которые, например, открывают видеоблоги – вот, Навальный сам себе журналист – это не какая-то профанация, или какое-то глумление и дезавуирование профессии, а люди просто возвращаются к самим себе. Раньше они много писали в письмах, а теперь говорят устно – просто им так легче, чем водить по бумаге ручкой или набивать на клавиатуре.

Но так как вы занимаетесь журналистикой со времен несколько более поздних, чем Пиквикский клуб, когда эта профессия всё-таки кристаллизировалась, расскажите, с чего начиналось, как сюда пришли, ну и вкратце — этапы большого пути.

Вкратце, чтобы чётко это сформулировать, я бы разделил журналистов на три типа: журналист-специалист, журналист-карьерист и журналист-графоман. Есть люди, которые приходят в профессию – и таких большинство, и это нормально – чтобы через работу подняться на некий уровень и пойти дальше. Например, как Леонтьев. И начинали как журналисты или пиарщики, чтобы потом уйти в другую сферу. Это журналисты-карьеристы, я их так называю. Есть специалисты – они пришли в профессию уже состоявшимися юристами, экономистами, врачами, таких особенно много в специальных изданиях. Вот, у нас Павел Лобков, он вообще из научной среды. Он журналист, но когда возникают какие-то научные вопросы, он великолепно это отражает.

И есть третья категория.

Да, третья категория, к которой отношусь я. Журналисты-графоманы. Люди, у которых мания складывать слова. В прямом смысле слова. Которые любят эффект, производимый удачным складыванием слов. Эти люди часто становятся редакторами, умеют обрабатывать чужие тексты и больше писать – ведь специалисты и карьеристы очень не любят писать. Вот как ни странно, многие журналисты терпеть не могут писать! Им бы снимать, бегать, делать что угодно, лишь бы не писать. А нам, графоманам, приходится за них всё записывать. Поэтому я и пошёл в редакторы. Когда-то в одной газете (у меня тогда еще не было источников информации, а у одной девочки они были), мы работали как бы в паре – она доставала, а я потом хорошо формулировал.

А изначально я пришёл из литературы, из поэзии, из другой сферы – таких очень мало. Вообще графоманов, людей любящих сложение слов и считающих это самым главным, очень мало в нашей профессии, как это ни странно. Графоманов единицы. Любовь к письму – не характерное качество журналиста.

Графоманы заполняют полки книжных магазинов.

Да, и моя раздвоенность всегда проявлялась. У меня есть книжки, то есть одной ногой я среди тех, кто заполняет книжные полки, и ментально я среди тех, кому нравятся слова. Но они терпеть не могут политику — скандалы, криминал, интриги. А я и люблю формулировать, и люблю политику. То есть другой ногой я в стане тех, кто любит политику, но терпеть не может складывать слова.

Тут, буквально в режиме онлайн, Максим отвлекается на обсуждение деталей публикации о часах Путина. (К. Б.).

На меня смотрят несколько удивлённо и немножко косо мои друзья по литературе за то, что я слишком увлекаюсь как будто бы насущными вещами, всякой актуальной фигнёй, которая не должна занимать того, кто склонен к изящной словесности…

А вот Иртеньев?

Ну, его тоже многие считают, как бы это сказать, версификатором… Не чистая поэзия, а версификационная, юмористическая.

А журналисты, которые работают тут – их, конечно, очень интересует происходящее, но они совершенно не понимают: зачем писать или читать толстые книги? Зачем интересоваться историей, для чего нужны исторические аллюзии? То есть это два полюса, и я нахожусь между ними. Но для меня это не просто политика, не карьера, приколы или интересная жизнь, а для меня это живая история.

А, это у Довлатова было: «твои передачи на радио «Свобода» не надо глушить, потому что их могут понять только аспиранты МГУ…»

Нет, я о другом говорю. Для меня политика – это исторический процесс, пойманный за хвост здесь и сейчас. Я вот сейчас могу остановить эту планету, осмотреть её, замерить, понять… Как у Николая Глазкова: «Чем столетие интереснее для историка, тем для современника печальней». То есть мне одновременно интересно и как современнику, и как историку. Наша политика интересна мне в рамках исторического процесса, у меня есть некоторые идеи относительно развития событий; а как современнику, мне интересно как устроен механизм изнутри, как властители принимают решения, даже быть рядом с ними интересно.

И вы считаете, что можно на основании исторического процесса понять процесс текущий, и даже извлечь какой-то прогноз будущего? Причём не многочисленные варианты – многочисленные проще – а именно выбрать какой-то конкретный?

Нет, я верю, что всё познается в сравнении, и лучший метод анализа – это сравнивать с прошлым. Причём если мы рассматриваем прошлое, не сравнивая, – оно остаётся плоским, мы не понимаем его значения. Если мы видим процесс в динамике: вот, было так, а стало так – тогда наш взгляд глубже, открываются другие перспективы. То есть, условно говоря, можно кричать: вот, у нас авторитаризм, разгул полицейского государства, мы упустили нашу демократию, она была ведь, счастье было так возможно… а можно посмотреть внимательно и увидеть, что на это также глупо сетовать, как на то, что в Америке случился кризис. Это цикл, и в России эти циклы повторяются неизменно. В других странах, наверное, тоже, но мне просто Россия ближе. Это процесс, когда идёт накат и откат, революция и реакция. Например, после Гражданской войны, при всей диктатуре пролетариата, диктатуры как таковой не было, по крайней мере, оставалось достаточно свободное творчество.

Да, 20-е годы в Союзе были либеральнее, чем повсюду…

И даже оставалась многоукладная экономика – НЭП просуществовал до 1932 года, ровно десять лет. И если взять этот цикл за основу, то это был оттепельно-либеральный цикл в плане каких-то свобод. Хотя были и репрессии. Потом с 1932-го по 1953-й – где-то 22 года заморозок и жуткого авторитаризма. Потом снова 10 лет оттепели, закончившейся процессами над Синявским и Даниэлем. 10-12 лет. Потом, условно говоря с 1965 по 1987 – заморозки, и снова оттепель, горбачёвско-ельцинская, до 1999-го, 10-12 лет.

Именно 99-го?

Да, я считаю с того момента, когда Ельцин отдал власть Путину и начался постепенный зажим. И сейчас идёт цикл заморозок в 22-23 года.

По ходу дела требует поменять концовку одной из статей на сайте. (К. Б.).

То есть почти как у Жванецкого: «года через три появится надежда на улучшение лет через пять». А сейчас даже лучше – просто через пять?

Ну да. Я же ничего не сочиняю в данном случае, я просто анализирую. Это мой взгляд писателя и историка. А взгляд журналиста – вот, Путин объявил, Путин не объявил – и всё. Здесь и сейчас.

То есть он действует по Ларошфуко: «философия властвует над горестями прошлого и будущего, но горести настоящего властвуют над философией». Вот настоящее, он видит его, и на этом основании делает все выводы?

Да. И это правильно, на самом деле. Таким и должен быть журналист-профессионал. Поэтому я, скорее, уже не журналист, а редактор.

ОКей. И такой вы уже почти двадцать пять лет?

Нет, мои первые десять лет были в качестве корреспондента, в «Общей Газете», там, кстати, работал бок о бок с Аней Политковской. Она даже как-то позаимствовала у меня заголовок для статьи про судей, уже перейдя в «Новую Газету». Я ведь графоман, люблю играться словами (я даже журналистом сам писал себе заголовки, сам себе редактор).

И как же редакторы позволяли вам наступать на горло их песне, это же счастье для редактора, то единственное творчество, которое у него остается.

И самая первая моя публикация – да и вторая – она вышла под моим заголовком. Я свою первую статью в «Вечерней газете» назвал – про то, как условно говоря, кадрят девочек мои друзья — я назвал ее «Введение в сердцеедение». И под этим заголовком она и вышла, потому что понятно, они другого, лучше, не придумали. И я как-то придумал – была статья про судей, как убивают независимый суд в России, название «Мантия преследования». Потом Аня ее запомнила, видимо, а может у нее в подкорку это легло, не знаю, смотрю через несколько лет, у нее в «Новой газете» полоса выходит и огромная шапка «Мантия преследования». Ну я ничего не сказал, но мне понравилось, что коллега не забыла мой скромный труд.

Вот я работал в «Общей газете» 8 лет, под начальством Егора Яковлева, мои университеты, так сказать, я потом даже ему сказал – «Я закончил вашу восьмилетку», и у меня была куча расследований, в основном криминальной журналистикой занимался, много встреч потрясающих, с криминальными адвокатами, со страшными преступниками, бандитами, с генералами от следствия, с генералами МВД…

А как вот решается – что расследовать? Молодой журналист приходит к этому сам или получает задание?

По-всякому бывает – и он находит, и ему что-то поручают, как всегда. Но все это возникает спонтанно… Часто «письмо зовет в дорогу». Мне вот пришло письмо, которое начиналось со слов «Я мог бы подписать чистый лист бумаги», про пытки в милиции. Его допытали до того, что мог бы подписать чистый лист бумаги. Я не мог спокойно это прочесть, это сейчас все привыкли к пыткам, а тогда это было еще в диковинку, в середине 90-х. Я поехал туда, в Тульскую область, я расследовал, я не мог сидеть на месте после этого. И вытащил, между прочим, этого человека из тюрьмы. Мои расследования наделали много шуму в этом маленьком городке, Алексине, и кончились тем, что человека освободили. В этом смысле я спас человека.

Но у меня был другой печальный эпизод, когда человека после другого моего расследования… Нет, не то чтобы вследствие, но это было одной из капель последних – его убили. Страшная трагическая смерть.

Ну вам уже первый случай обеспечивает царство небесное…

Ну, то есть у меня были самые разные эпизоды.

Понятно. Но после этого политика, уже как-то немножко пресноватой становится, нет? Почва и судьба?

Политика – это … как бы… Собственно говоря, мои герои расследований перешли в Госдуму или стали олигархами. Те, про кого я писал, как про криминальных воротил или «кошельков» в банках – эти вот «кошельки» сели в Госдуму и сидят там до сих пор. Не буду, что называется, показывать пальцем. А Дума нынешняя – это не только законодательная палата криминальных воротил, бригадиров, авторитетов, да и киллеров тоже… Мне интересно наблюдать, как они вот так расселись и творят законы…

Успех отделяет разбойника от респектабельного бизнесмена… То есть, достаточно одного успеха, удачного грабежа..

Да. Но классическая история, например про это – что это дорога такая, не всегда ведущая в одном направлении. Вот пример. В Думе в одном из созывов была такая подфракция ЛДПР. Питерская. Три-четыре депутата – у ЛДПР тогда было много мест – были от Питера. Потом некоторые из них или поубивали друг друга, или убили своих коллег по палате. Один вот признался, что «Я организовал убийство Старовойтовой Галины». Она была его коллегой. Они сидели в одном зале. В это же самое время он – как признался сам — получил от крупного авторитета заказ – «убить Галю», сидящую в одном с ним зале. Ну организовал, ее убили. Он потом сам признался. Такая вот была фракция.

А это, кстати, больше связано с одномандатным голосованием?

Нет, они сами по списку. Однажды уже был такой список, где были люди с известными фамилиями. Даже не фамилиями, а именами – Бык, Михась, и т.п. Потом этот список не зарегистрировали, но все равно – хорошо смотрелось, по сравнению с другими. Так что эти миры – криминала, бизнеса и власти – это три сообщающихся сосуда, и никогда не поймешь — как воспринимать данного человека – как представителя какого из этих трех миров? Кстати, в газете «Коммерсант» с некоторых пор появился такой очень интересный термин – «авторитетный бизнесмен». Как бы не придерешься, но всем понятно, что имеется в виду.

Понятно. А вот что мешает такому же депутату, который может убить депутата Государственной Думы… что в принципе, даже если этот депутат оппозиционен, это все равно воспринимается властью скорее всего, как нечто нежелательное, и даже аномальное… а не, скажем, журналиста, который все равно об этом напишет…Почему вот не убрать журналиста Гликина, который совсем «обнаглел» и пишет, или того же журналиста в «Коммерсанте»?

Нет, ну, во-первых, у нас журналистов убивали…

Ну это было все-таки давно…

Да недавно буквально было сообщение, что убит журналист крупной газеты одного из регионов, забыл сейчас какого, но это легко посмотреть. Стреляют. «Репортеры без границ» без конца списки формируют… Стреляют постоянно, но в регионах больше, хотя и в центре бывает всякое. Избили и чуть не убили Кашина нашего, автора «Дождя»…

Но надо понимать мотивы. Эти люди циничны и рациональны, которые организуют серьезные преступления. Они просто так никого не стреляют. Из удовольствия пострелять. Это делают психопаты. Они другого типа. А эти не психопаты, это психически здоровые уравновешенные люди.

А если вот журналист подходит уже очень близко, или он уже частично уже что-то изложил, и вполне возможно, что в одну статью он не выкладывает всё, что он знает. Предположим, что есть еще некоторые дорожки, тропинки, которые еще не привели его к результату. Он еще что-то не может окончательно подтвердить, и поэтому он это не публикует, но это появится. В конце концов, полностью заметать следы не удается никак и никогда.

Да. Убивают за то, что он не написал, или за то, что написал, но чаще, чтобы не написал. Или бывает часто – в назидание другим. Я уже немного далек от этого мира, это были 90-е, когда я вел расследования. Сейчас я никакой своей специфической информации не знаю, только то, что приносят корреспонденты. Я уже вышел из зоны риска в этом плане. Хотя ни от чего нельзя зарекаться. Но я ничего не знаю специфического, я могу только анализировать, сводить концы с концами.

Тогда – «Дождь», который уже был упомянут. «Дождь», на сегодняшний момент, насколько я понимаю, среди федеральных каналов, которые претендуют на федеральные, по крайней мере, вещают по всей стране. И скажем, полный спектр от высокой политики до региональной политики, культуры, спорта и всего – это, по большому счету, единственный канал, который не получает прямых указаний от руководства страны – что делать и чего не делать, и не подвергается прямой цензуре. Во-первых, как это удается и во-вторых, каким образом это выживает?

Ну, удается с трудом, ровно поэтому канал выкинули из всех «кабелей», поэтому канал зарабатывает новым способом. Он живет за счет подписчиков. Другие тоже пытаются, но не всем это удается. «Дождю» это удается – за счет того, что он набрал какую-то аудиторию, мощь, он уникальный, интересный, нигде в России такого не увидеть, нет даже близко похожего канала. Поэтому есть 60 000 смельчаков, которые за это платят.

А есть какая-то возможность смотреть «Дождь», не подписавшись?

В Израиле в кабельном пакете он есть, насколько я знаю. В сети выкладываются какие-то части, выкладываются куски свободно, какие-то новости выкладываются свободно, на Youtube

В принципе, желающие могут следить за тем, что вы делаете, могут… за счет этого аудитория гораздо больше, чем 60 000

Да, за счет Facebook, аудитория многомиллионная. У нас не просмотров, а просто уникальных посетителей – под 2 млн в неделю. Это именно количество человек, которые прочитывали наше то или иное… И это только посетители сайта, а есть люди, которые нас смотрят просто на Youtube – и это тоже миллион или больше в неделю, и на Facebook – примерно столько же. Они могут пересекаться, но в принципе, это все равно еженедельная многомиллионная аудитория. Вот у нас была самая популярная в позднесоветское время газета – «Аргументы и факты» — вот у нее был многомиллионный тираж. У нас в этом плане – тираж тоже вполне себе многомиллионный, т.е. это значимая аудитория

А вы отслеживали – появляются ли новые люди, или это же определенный костяк людей, которые… они же смотрят — ну Димона там посмотрело 20 с лишним миллионов человек, но они смотрят каждый ролик Навального, 2 с чем-то миллиона – «Дождь»…. Это одна и та же группа или?

Условно говоря, есть у нас заходы с Яндекс-новостей, а в Яндекс может кто угодно попасть, Гугл – по поисковику все подряд. Ну все кто интересуется политикой…

А «Дождь», кроме политики, чем еще интересен людям?

Есть экономические интересные программы, но там аудитория меньше. Есть для любителей музыки – вот Миша Козырев делает несколько интересных музыкальных программ, музыканты к нам часто приходят, модные группы, самые разные… Вот прямо здесь, за стеной, играют… Это такая модная молодежь, такая хипстерская. У нас в этом плане очень модный канал – он не только про политику, в отличие, скажем, от «Эха Москвы», который для более возрастной аудитории, как мне кажется. У нас он отчасти все-таки молодежный, для тех, кому кажется модным – послушать модную группу, посмотреть прикольный репортаж, юмора у нас много, мультики сатирические, которые ребята сами сочиняют…

Ну, вот я себя проявляю как «словесник» в сценариях мультиков, открыл для себя новую опцию, про которую и не знал, что она у меня есть. Пишу иногда сценарии мультиков, маленьких очень, но …

То есть, в принципе, можно сказать, что «Дождь» олицетворяет все то хорошее, с чем, собственно, и ассоциируется Россия как таковая, то есть это изобретательные, это интересные, это остроумные, думающие люди.

У нас интеллигенция исчезла как класс, но думающие люди остались – вот они здесь и аккумулируются.

И если – ну вот в Израиле, скажем, «Дождь» находится на одной из кнопок кабельного телевидения, это может с точки зрения покрытия новостей, если человек интересуется тем, что происходит в России, на русскоязычном пространстве, в принципе «Дождь» является абсолютной альтернативой, равноценной – ну не равноценной может быть, но хорошей альтернативой — большим федеральным каналам?

Отличие не только в том, что они не могут позволить себе то, что делаем мы… Отличие еще и в том, что это другой подход, другой взгляд на политику, на большие события, взгляд личностный. Наши ведущие – Лобков, Монгайт – они пропускают все события через себя, и получается такой более человеческий взгляд…

А у вас есть и официальный взгляд? То есть, зовете вы людей из того, что считается «мейнстрим – политика»?

У нас было несколько министров, вице-спикеры Госдумы, спикер Мосгордумы…. Мы зовем, они приходят с трудом, часто не приходят, отказываются. У нас была «омбудсмент», как ее нызывают, бывший генерал милиции Москалькова, ставшая омбудсменом. У нас есть от власти люди, Захарова приходила неоднократно… Но обижаются, что мы задаем острые вопросы. Поэтому они не очень хотят ходить, мы зовем, а они нас не хотят радовать своими визитами.

Ну потому что это гостевая игра, не на своем поле, а в гостях можно проиграть – хотя «Дождь», он, в принципе, маленький, но в гостях можно проиграть и более слабому…

Это точно… Хотя вот Поклонская пустила нас в свой дом, даже туда, где она сейчас живет… Репортаж интересный вышел. Так что за счет настырности нашей натуры мы вот попадаем даже совсем-совсем к классическим представителям власти. Нам важно показывать реальность. Я вот пришел не так давно в эту команду, вместе с другими журналистами из РБК, так вот, одна из целей была расширить информацию, показывать в том числе как живут представители власти.

В принципе, российская журналистика, молодые люди, которые хотят заниматься журналистикой в России – вот я постоянно слышу, что им некуда податься. Насколько это так? Насколько поле сокращается.

Да, поле сокращается. Нет, места есть в изданиях, но их мало, и всегда стараются проверенных брать, с именем, ну т.е. я бы сказал, хороших мест совсем мало осталось. Все остальное – это такие… Такие совсем провластные газеты, и не совсем – полусвободные, или несвободные, но не провластные. И я не знаю, где хуже работать. Потому что если ты работаешь в ТАСС, то ты по крайней мере точно знаешь, какие шаги вправо и влево нельзя делать, твоя задача точна, и ты не врешь никому. Да я работаю в государственном агентстве, я работаю на государство, какие ко мне вопросы могут быть, я пропаганду осуществляю, это государственная служба фактически. Вопросов нет. А вот когда ты работаешь как бы в обычном СМИ, «свободном», но не в свободном варианте и делаешь вид, что ты свободный независимый журналист, но многое утаиваешь, что-то просто не начнешь копать даже, мимо какого-то события пройдешь, об этом скажешь очень коротко и т.д. Ну вот классический случай, когда вышло расследование Навального «Он вам не Димон», то большинство газет, которые считались относительно свободными – даже не опубликовали на сайте вообще ни слова. Ну это классика. С их точки зрения, были события и поважнее. Хотя это было ясно, и тогда я писал, что нет события важнее в тот день.

Но это был шок, я совершенно случайно это посмотрел, когда было 60 или 70 тысяч просмотров… Ничего подобного я никогда не видел.

Это было очевидно каждому, что это ключевое событие недели, месяца. Как может это не выйти на первой полосе, если ты – общественно-политическая газета. Не вышли. Вот это классический пример цензуры. И вот мне кажется, что даже хуже молодому журналисту работать вот в таком СМИ, когда он привыкает к полуправде, к лицемерию. Я за правду. Если ты честно служишь власти, ну служи ей, по-честному. Никаких вопросов к тебе нет. А если ты постоянно лицемеришь, строишь из себя, играешь роль как бы свободного, на брифингах даже задаешь острые вопросы, как будто бы ты такой «острый», а на самом деле – ты совершенно несвободный, с указаниями цензуры и самоцензуры снимешь свой материал по первому звонку – вот это очень плохая школа журналистская. Молодым журналистам очень плохо, если они оказываются в такой среде, они привыкают врать, их приучают врать. А это на самом деле противоречит нашей профессии. Не то, что плохо врать – а то, что сообщать о том, чего нету или не сообщать о том, что ты видишь – это не журналистика. Это какая-то другая профессия. Это пропаганда, это чиновничество, бюрократия – что угодно. А называть себя журналистом, и думать, что ты журналист, и при этом не сообщать правду, или видеть правду и искажать ее и называть себя при этом журналистом – вот это и есть когнитивный диссонанс, это шизофрения какая-то. И в этой шизофрении живет примерно 70%, если не больше, наших федеральных СМИ, и работать в этих СМИ – становиться шизофреником. Вот классический пример, до чего доводит эта шизофрения – это Михаил Леонтьев. Он начинал во вполне свободных СМИ, качественных, газета «Сегодня», в «Независимой газете» (я там тоже, кстати, работал) – он работал в качественных СМИ, умный и грамотный журналист. А потом появилось «Однако» и т.п. И вот эта пропаганда довела его до того, что он теперь кто угодно – но не журналист, и очень давно. И это состояние мозга, ему просто трудно…, я вижу. Я с ним однажды встретился на одной передаче, и когда он вещал, а я был его оппонентом, он мне слова не давал. Я ерничал просто, и вот даже ерничество его так выбесило, он все время в ажитации такой находился, что в конце концов сказал: «Я тебе сейчас морду набью». В середине передачи, в прямом эфире. Реально, он готов был лезть драться ко мне, а я вижу там его охранники, я понял, что это для меня плохо кончится. А передача была «Мастер-класс Михаила Леонтьева». Так я спросил: «Мастер-класс по боксу, что ли?» В общем, избежал драки кое-как. Ну вот это такое сложное создание.

Прекрасная Россия будущего, о которой говорит Навальный – она возможна? Вы ее видите?

Ну я скажу, что Навальный свою Россию не видит, он много говорит о ней, но он ее не видит. Во всяком случае я не верю этому. Он умеет говорить, но я бы не сказал, что он провидец. Но я считаю, вот я не знаю, что будет дальше, я знаю, что пока Россия этому циклу не изменяла, будет продолжение того же цикла. Будет какой-то момент обязательно оттепели или перестройки новой, рано или поздно, потом опять будет зажим какой-то. Вот такая колея российская.

И тогда достойные люди — вроде Максима Гликина – смогут быть главными редакторами чего?

Не знаю. Может, еще будет такое телевидение, как НТВ когда-то. В моей России будущего я буду работать на НТВ-2.

 

Если вы а Израиле, и вас интересует происходящее в России, просто включите кнопку 124 в сетке Йес. Там-то и жахнет «Дождь»

Поделиться ссылкой на эту статью: