Роман Виктюк: «Я — человек-легенда»

 

— «Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город…» Как вам нравится сегодняшняя погода, Роман Григорьевич? Видимо, природа под вас подстраивалась, ибо до вашего приезда здесь было сухо и солнечно:)

— Я знаю! Я знаю это. Дождь — это радость, это всегда благо. Помните, «Буря! Дуй, греми, очищай землю! — как было в шекспировском «Короле Лире». Вот это тот период в Израиле, который я обожаю — когда небо занимается землей. Очищает не только, ее, но и души людей. Это святое время.

— Так или иначе, рады вас приветствовать вас в Израиле. Прежде всего, давайте поговорим о «Федре», которую вы привезли…

— С удовольствием!

— В недавнем интервью Дмитрий Бозин, исполнитель роли Духа Ночи, рассказал о том, что постановка эта мистическая…

— Совершенно верно!

— … шаманская. Он рассказывал о работе над спектаклем, но все равно осталось много вопросов. Во-первых, почему «Федра» вообще интересна должна быть современному зрителю? Древнегреческая трагедия, причем банальная история неразделенной любви, причем в непростом цветаевском формате…

— Все просто: она актуальна потому, что на земле любовь редко встречается сегодня. Ее сознательно коммунисты изгнали с земли.

— Зачем им это было нужно?

— О, что ты! Это важно, это очень важно, потому что любовь делает наши глаза и души чистыми. Любящего и любимого человека нельзя обмануть, пустить пыль в глаза политикой и политическими амбициями. А вот без любви в душе человека образуется вакуум, который легко заполнить чем угодно. Отвлеки человека от его главного предназначения, от любви, и позволь политикам затмить то, что является его назначением человека — и все, он твой. Им легко управлять, склонять к чему угодно. Потому что любовь — это ну совершенно не политика. Политика это грязь, а душа — это о свете.

— А вы не думаете, что любовь Федры к Ипполиту — она и есть нечистая? Федра же сама признается, что только неземная красота ее пасынка заставила ее влюбиться в него..

— Любовь Федры — она чистая! Ипполит ей не сын, а пасынок.

— Но Федра всячески противится своей любви, и сама понимает, что не имеет права на нее.

— Потому что она отлично понимает, что такое государство и политика. Она выросла в этом… Знаете, я 30 лет назад в театре на Таганке ставил «Федру», и роль Федры играла Алла Демидова. Тогда мои актеры отлично понимали давление на «Федру». Сегодня я делаю «Федру», эту мистерию духа, с молодыми ребятами, которые уже не знают того государства в силу возраста и того, что коммунистов больше, слава богу, нет. Это поколение, которое не понимает коммунистической идеологии, не знает и не хочет знать и понимать. И остановить этот процесс, повернуть его вспять, к счастью, невозможно. Поэтому они играют по-другому.

— Лучше? Хуже? Вы работали в той эпохе и работаете в этой. Вы чувствуете принципиальную разницу в подходе государства к театру?

— Да. Стало хуже. Политика ни тогда, ни сейчас не может не управлять людьми. Она входит даже в семейную жизнь, хотя не имеет на это права. И тот абсурд, который происходит сейчас, он очевиден же! А в хаусе, в мутной воде, свои идеи политические им легче проталкивать. И они думают, что люди это скот, а скотом, как известно, можно управлять.


— Почему у вас роман длинною в жизнь с цветаевской «Федрой»?

— Я знал сестру Марины Цветаевой, Анастасию. Ее пра-пра-пра-правнуки играли в моем спектакле » Анна Каренина», и она все время появлялась в театре. Анастасия с правнуками, правнуки со мной, я с Анастасией. И когда я сказал ей, что буду ставить «Федру», она очень интересно отреагировала. Знаете, Марине Ивановне не поверил и великий режиссер Вахтангов, когда речь зашла о том, чтобы ставить «Федру» в театре. Она дважды в студии читала свою поэму, и Вахтангов дважды сказал, это никогда не будет поставлено. Цветаева Анастасия мне сказала: «Ставьте. Любовь исчезла в России. Пробивайте эту брешь. Это ваше предназначение». А в театре Таирова было продолжение печальной судьбы Федра-спектакля. Дело в том, что в начале века в театре Таирова (имеется в виду Камерный театр — прим.)»Федра» шла, и играла Федру великая Алиса Коонен. Она, кстати, была председателем комиссии в моем театральном институте. На заседании комиссии сказала фразу, которую я запомнил навсегда: «Никто не имеет права судить о таланте, — сказала она, — Я вам скажу только одно: запомните только единственную фамилию, которую я в душе оставлю навсегда. И ушла. И когда в прошлом году мне вручили премию за «Федру — это был знаменательный момент. Это лучшее, что у меня есть.

— Вы — лауреат бесчисленного количества премий. Почему именно этим призом вы так гордитесь?

— Потому что тогда круг замкнулся. Понимаете, это судьба. Когда Таирова уничтожили, и Коонен уничтожали, и она искала, кому душу открыть, она нашла меня. Когда мы играли в этом же Камерном театре уже свои спектакли, собрались артисты, которые уже без нее остались. Всего шесть. Они придумали и реализовали такой барельеф Алисы Коонон и Таирова, и мне вынесли. Зал плакал, стоял и плакал.

— Я представляю, что вы чувствовали в этот момент!

— Не представляешь, потому что никакими словами нельзя это передать. Понимаешь? Я еще когда учился в театральном, Коонен, протестую против закрытия театра, читала в театре монологи Федры. Люди, зрители, сидели и плакали, слушая монологи. Занавес опускали и поднимали, а люди стояли и плакали, не уходили. Вышел Таиров и сказал, имея в виду Федру, которая столько лет шла на его сцене: «Расходитесь! Этого никогда не будет!» — а люди не уходили. И когда мне в прошлом году вручали премию, то было сказано «Таиров ошибся». Этот театр есть. И «Федра» есть. И есть здание — я потратил на него 20 лет! И люди приходят на «Федру» по-прежнему, и чувствуют, и приходят снова. И это потрясающе.

— Вы — человек-легенда…

— Это правда.

— Позвольте закончить вопрос. Я ненавижу это, не могу не спросить: каково это — ощущать себя легендой?

— На этот вопрос легко ответить. Никакого. Это никак. Это не имеет значения. У вас же земля религиозная? Эта земля, как и все в моей жизни, говорит: не обращай на это внимания, пустое, иди дальше.

— Никогда бы не подумала, что вы религиозный человек. Верующий — да, наверное. Но не религиозный. Верно? или я ошибаюсь?

— Я? Я очень религиозный. Конечно. А как можно без религии выстоять и выжить? Я же из 200 спектаклей не поставил ни одного для системы. Категорически. В том числе, и благодаря и из-за своей религиозности.

— Меня всегда поражало, что вы действительно никогда не прогибались под систему, но властью были обласканы. Как такое возможно?

— Они любили меня, а я всегда был в стороне от них. Знаешь, вот бывало — идет демонстрация. Вот главная колонна. В ней идут те, кто решают судьбу страны и людей. А по обочинам шагают те, кто действительно вершит судьбу. И они, которые на обочине, не обращают внимания на знамена и одухотворенные лица тех, кто идет в центре. Идут и идут, строят жизнь, и меняют ее. Я был с обочины всегда.

— Роман Григорьевич, вы говорите, что всегда были вне политики, но это не так. Вы очень живо реагировали на арест Pussy Riots, вы очень критиковали события в Украине.. как же вы вне политики?!

— Это же гражданская моя позиция…Ой, какая ты вредная! Это не политическая позиция моя, а человеческая! Я как человек не могу по-другому реагировать или быть безучастным. Я просто как человек не могу по-другому, понимаешь? Вот сейчас парня-режиссера будут судить, я реагировал. И я поставил спектакль о поэте. О еврее-поэте. О великом поэте. Это мой ответ власти на то, что она позволяет себе делать. Мы его обязательно привезем в Израиль.

— Давайте пока к «Федре» вернемся. Вот вы спектакль этот ставите на протяжении десятилетий. Вначале роль Федры играли женщины, потом — мужчины. Зачем такие рокировки?

— А, все просто. Не осталось актрис, способных сыграть Федру. Они были, они умерли. Была вот Рита Терехова, великая актриса, но она умерла. Ничего ты не поделаешь. Вот так все банально объясняется.

— Вы — по рассказам, и собственному признанию — режиссер жесткий…

— Конечно! А как еще можно?! Вот посмотри на бурю на море! Это вроде бы хаос, и она устрашающе выглядит, но, на самом деле, это хаос кажущийся. Это идеально организованная система. Я делаю так же — я же воспитываю своих ребят, поэтому и жесткий.

— Секундочку! При этом многие ваши актеры признавались — да и вы говорили это! — что вы «отпускаете» на сцене актеров

— Конечно. А как я могу подсказывать актерам эмоции и чувства? Это нельзя сыграть под диктовку. Так что да, на сцене им виднее, как сыграть своего героя.

— А как же тогда сочетается Виктюк-режиссер жесткий и Виктюк-режиссер, отпускающий своих актеров на сцене?

— Я долго воспитываю своих ребят, прежде чем отпустить их в свободное плавание. Прежде чем на сцене они получают свою свободу, они многому учатся. И дорастают. Я не могу управлять актерами на сцене, но до этого я их взращиваю. Понимаете, человек, жто волна. Кажется, неуправляемая, но если вы запустите его в канал — он поплывает по этому направлению. Управлять им нельзя, сценой нельзя управлять. Но сцена живет своей жизнью. Понимаете, это такая энергетическая материя, во много-много раз сильнее всего, что существует, и она не может иначе существовать, как только в свободном плавании. Только материя это очень светлая. И сегодня, в театре, вы в этом убедитесь. Приходите.

— Как вы оцениваете состояние сегодняшней драматургии, в целом?

— Ужасное положение. Есть ростки, есть талантливые ребята, но ими никто не занимается. Никто их не взращивает, а значит, им гораздо сложнее. Но есть, есть.

— А как объяснить, что в советской системе — очень регламентированной, жесткой, цензурной — были талантливейшие драматурги, умевшие обойти все запреты и показать фигу в кармане власти, а сейчас, при полной свободе, их практически нет?

— Их и тогда было мало, и я всех ставил. Начиная с Макеева. А какая была Петрушевская! Она и сейчас жива. Я ставил всех, часто на экспериментальных площадках, в университеском театре ставил. Просто в «нормальных» театрах их бы не допустили. Власть заполняла ее количеством смертей. Не единичными случаями, а массово.

— Ну, все-таки не на протяжении 70 лет существования советской власти же!

— А куда она девалась, по-твоему?! Какие еще 70 лет? Сто уже, сто первый год советской власти пошел. Это во-первых. А во-вторых — да, на протяжении всех лет. Убивали, высылали, выгоняли. О чем ты говоришь… а сейчас они оправдываются и говорят, что тогда по-другому нельзя было. А сейчас все продолжается. Давайте честно.

— Но вас та власть любила, вас выпускали за границу.

— Любила, да. За что — не знаю. Ощущение было, что выпускали меня, чтобы я остался там, но я всегда возвращался. Еду я в Америку, значит, покупаю билет, а мне не дают обратного! Я к Ульянову — Миш, что это такое, как такое вообще бывает?! Он мне — нет, не бывает, понятия не имею. Пошел разбираться. Они ему: а что за него переживать? он все равно в Россию вернется

— Откуда они это знали о вас?

— Потому что здесь я ходил по обочине и делал то, что чего никто не делал.

— Детство, которое вы во Львове провели — оказало на вас какое-то влияние? Маленький город, но очень разный

— Маленький! Маааленький! Я тебе щас дам, маленький! Это главный город в моей жизни! Маленький, но в нем было все. У меня в центре Львова был дом, там было столько разных семей! Фрида, Моня, я с ними всю жизнь дружу, они все уже здесь. Я тебе правду говорю. И когда на евреев облава была, уже во время войны.

— Роман Григорьевич, простите. Я совсем забыла, что вы родились в 1936-м. Вы же все помните…

— Помню… Знаешь, у нас дома была такая огромная арка. Я видел, как остановилсь машина. Немцы стали спрыгивать, собирать евреев. Соседка ко мне. Я ее глаза на всю жизнь запомнил. Рыжая, глаза такие. Я ее повел домой. Мама стояла наверху, и была счастлива. Ее потом все равно расстреляли. Как такой город можно забыть? Как он может не повлиять на твою жизнь? Я это однажды рассказал в прямом эфире в телевизоре. И про то, как Папа Римский мне руку поцеловал, тоже рассказал. Идиоты звонили и кричали: не пускайте его на телевидение! Он меняет людям сознание!

— Ну они и правда идиоты были — ладно телевидение, но в прямой эфир вас точно нельзя было пускать 🙂

— Я только в прямых эфирах и выступал, поэтому отстань со своими шуточками, вот ведь вредная! Я был один, другой, третий народный артист. Но они меня обожали. Они меня обожали. Меня Брежнев обожал, что ты! Ужас!

— Вот интересно — почему они так себя вели? Вы позволяли себе все, что хотели, а власть.

— Тих-тих-тих! Ну-ка замолчи, ты сглазишь сейчас! Давай об дерево постучим.

— На вас украшения очень интересные.

— А, да! Вот это мне подарил Версаче, это его эмблема. А это — главный ювелир Италии. Лунный камень, он оберегает. И я в это верю.

Поделиться ссылкой на эту статью: